Феноменология и гештальт-терапия (эссе-размышление)

Александр Моховиков

Статья опубликована в журнале: Гештальт-обзор. Сборник материалов Общества практикующих психологов «Гештальт-подход» (украинский филиал программы «МГИ»). – 2013. — № 3. — Одесса, 2013. – С. 74-90.

С одной стороны, как пишут во многих учебниках по гештальт-подходу – феноменология является одним из трех китов, на которых основано это направление психотерапии (наряду с теорией поля и диалогом). Считается, что это краеугольные камни гештальт-подхода, которые отличают его от других направлений в современной психотерапии. И тогда следует феноменологии уделять соответствующее внимание, как с теоретической, так и практической точки зрения.

С другой стороны, общаясь со своими коллегами и даже опрашивая некоторых студентов базовых курсов в наших учебных программах, я столкнулся со следующим. Сегодня очень часто понятия «феномен» и «феноменология» используются люди, которые особого профессионального отношения к психотерапии не имеют. Они применяют его как некоторый штамп. Они используют слова «кризис», «депрессия», «травма», «стресс» и периодически говорят «феномен». И не очень отдают себе отчет, что стоит за этим понятием, и почему на нем основана гештальт-терапия.

Нужно отметить, что другим «краеугольным камням», так или иначе, уделяется внимание. Например, диалогу. Что касается теории поля – то люди более-менее знают, кто такой Курт Левин и что такое поле в психологии (Левин, 2001). А вот что касается феноменологии – тут возникает большая сложность. Я спросил своих коллег: «Что вы читали о феноменологии?» Мне сказали: «Гештальтисты хорошо знают, что есть маленький сборник, где небольшое введение Гэри Йонтефа посвящено осознаванию, и там есть одностраничное вступление о том, что такое феноменологическая перспектива». Я спрашиваю: а что еще читали? А больше ничего.

Это правда, потому что феноменологии посвящены очень умные и трудно читаемые книги, например – Эдмунда Гуссерля (2004, 2009, 2011), Мартина Хайдеггера (2003), Мераба Мамардашвили (1997) или тексты современного философа Карена Свасьяна (1987) и психолога Алексея Улановского (2012).

И еще есть люди, которые по этому поводу пишут книги. Но для клиентов и некоторых психотерапевтов это достаточно сложное чтение. Я хотел бы, по крайней мере, предпринять попытку рассказать о феноменологии простым языком, чтобы было понятно, что за ценности скрываются за этим понятием, и почему гештальт-терапевты уделяют этому достаточно много внимания. И какое действительное психологическое содержание стоит за понятием «феномен», как его понимает гештальт-подход.

Основоположником феноменологии является немецкий философ Эдмунд Гуссерль. Слово «феномен» философы использовали со времен Платона, который противопоставлял мир идей (ноуменальный) и мир вещей (феноменальный), причем последний всегда был всего лишь отражением первого. А в обыденной жизни под ним понимали наблюдаемое явление или событие, часто без описания его причин. Как научное направление в философии феноменология родилась вместе с 20 веком, когда в 1901 г. Гуссерль опубликовал свои «Логические исследования» – фундаментальный труд в двух томах (Гуссерль, 2011). Дальнейшее развитие феноменологии знаменовало переломный момент, не только в истории философского мировоззрения, но и психологии, психиатрии, психотерапии и культуры в целом. Возникновение феноменологии является ключевой точкой в развитии человеческой культуры. Почему? Потому что до этого основная задача, которую перед собой ставили многие мыслители, как-то пытавшиеся осмыслить человека и его жизнь, сосредотачивалась вокруг одного вопроса. Он хорошо выражен в Библии и картине русского художника Николая Ге – Христос стоит перед Пилатом, и звучит основной вопрос: что есть истина? Я думаю, все философы до Гуссерля задавались этим вопросом. И как истину найти? И чем больше вопрошали, тем сильнее переживали бессилие и беспомощность. Ведь поиск истины, одной на всех, единственно правильной, осуществлялся «мыслящими тростниками» (вспомним Паскаля) во вселенной мира идей.

Когда невозможность отыскать истину стала очевидной, появился Эдмунд Гуссерль, который приблизительно сказал так: истину найти одну на всех невозможно, потому что истин и правд на самом деле очень много. И следует искать не истину, а смысл. Поэтому важно обратиться не к знаниям, а к достаточно призрачной, не очень материальной вещи, которая называется «опыт», опыт конкретного человека. Гуссерль был первым, кто, уйдя от вопроса об истине, начал спрашивать: а что есть смысл? И обратился не к знаниям, не к аксиологии, а к науке о смысле (Гуссерль, 2011). Если очень кратко определить, что такое феноменология – это описание опыта, который мы получаем в течение жизни, и выделение некоторой его структуры, с тем, чтобы затем понять, какой она имеет смысл.

В рамках психотерапии мы никогда не обращаемся к знаниям клиента и не способствуем тому, чтобы их увеличить. За психологической помощью к нам обращается человек, который, в общем, уже немало знает. Я думаю даже, что клиент знает гораздо больше, чем ему стоило бы знать, потому что «во многой мудрости много печали, и кто умножает познания – умножает скорбь». Это известная истина из Экклезиаста*. Соответственно знания не нуждаются ни в какой корректировке. Что же нуждается в изменении? Опыт этого конкретного человека, обладающего способностью к осознаванию. Все мы обладаем сознанием, более или менее ясным. Чем оперирует сознание? Прежде всего, переживанием, которое и есть опыт.

Интересная вещь: для перевода английского слова «experience» в русском языке есть два слова, которые вроде никак между собой не соотносятся: «опыт» и «переживание». Думаю, не случайно. Когда приходится переводить англоязычные тексты, часто запутываешься: а что, собственно, имел в виду автор? Опыт или переживание? Для русского человека это вещи не идентичные. Опыт это процесс непосредственных переживаний, наблюдений, впечатлений и практических действий, которые приводят к опытному знанию. В нашей ментальности акцент как раз ставится не на процессе, а на результате. Чего стоит абсурдная конструкция советских времен о том, что «передовой опыт можно передать другому». А если сосредоточиться на процессе, который и есть опыт, то его динамической единицей, как говорил еще Лев Семенович Выготский, будет переживание – чувственно окрашенная, особая интегральная единица сознания (Выготский, 1984). Если попытаться описать структуру меня как сознающего субъекта, то эта структура будет состоять из определенной совокупности переживаний.

С понятием «переживание» есть много разных сложностей. Мы, наученные многотысячелетней историей развития философии или просто традиционным складом воспитания, скорее стремимся что-то познать – самого себя, мир; обнаружить и достичь определенной гармонии, – то есть, занимаемся абсолютно негодным, бессмысленным делом. Это еще более 100 лет назад понимал Гуссерль. Мы не обращаем никакого внимания именно на опыт, на то, из чего он состоит. Он состоит из переживаний, а переживания часто путают с чем угодно.

К примеру, барышня говорит: «Ой, как я переживаю, и столько у меня в жизни переживаний, что уж прямо измучилась от них». Переживания, как опыт или феномен, относятся к числу распространенных словесных штампов, за которыми часто ничего не стоит. Поменялись условия погоды – и впала барышня или молодой человек в хандру, депрессию или излишнюю сентиментальность. Когда мы говорим «я переживаю» – это вовсе не означает, что мы делаем то, что называем этим словом. Среди моих клиентов, и не только, есть немало людей, которые говорят, что «они переживают», а на самом деле – никаких переживаний у них нет. У них есть либо ощущения, либо аффекты. Как-то я сказал одному клиенту, сведущему в психологии: «Знаешь, ты человек хороший, но у тебя нет переживаний, одни аффекты». Он на меня посмотрел и надолго задумался. Я говорю: «Потому что все, что с тобой происходит, ты не присваиваешь себе. Ты – сам по себе, а вот эти аффекты, которые ты называешь переживаниями, – сами по себе, ты носишься за ними в разные стороны». Аффекты – это быстротекущая вещь. Взял и вспылил, или разозлился, очаровался, порадовался, восхитился чем-то. И бежишь за этим восхищением. Восхищение впереди тебя (или боль, скорбь – неважно), а ты «несешься и пытаешься догнать» то, что тебе, по сути, не принадлежит. Такой человек «может сконцентрироваться только на очередной секунде своей гонки; он цепляется за клочок времени, оторванный и от прошлого, и от будущего; он вне его; иначе говоря, он находится в состоянии экстаза; он ничего не знает ни о своем возрасте, ни о своей жене, детях, заботах… тело тут же выходит из игры, и он целиком отдается внетелесной, нематериальной, чистой скорости, скорости как таковой, скорости-экстазу» (Кундера, 2002). Такие гонки за различными впечатлениями – не что иное, как достаточно сильные аффекты.

Что происходит при одержимости аффектом? Во-первых, я бегу непонятно куда и непонятно зачем. Контроль сознания снижается, и поэтому я попадаю туда, куда не хочу попасть, перестаю контролировать свои поступки, что-то делаю нелепое в жизни, и потом пугаюсь, или разочаровываюсь, или впадаю в сильную депрессию, потому что сделал что-то, чего делать не хотел, оказался там, где вовсе не хотел быть. Какое это имеет отношение к реальной жизни и к переживанию? В общем, никакого.

Представим себе, что очень важно, например, для постижения смысла происходящего извлечь опыт из проживаемой жизни. Он состоит из непосредственных переживаний, с помощью которых я могу осознать себя и находиться в контакте с другим человеком. Что тогда является переживанием? Переживание появляется, если я совершаю некоторое усилие, прежде всего, по замедлению. Попадаю, как говорил Перлз (2000), в точку предразличия, нахожусь в ней, впечатляюсь тем, что я наблюдаю внутри себя, и вокруг. Помните, как Радищев писал в «Путешествии из Петербурга в Москву»: «Я взглянул окрест меня – душа моя страданиями человеческими уязвленна стала» (Радищев, 1975). Я оказываюсь в более объемной, полной реальности, которая становится впечатляющей. Впечатляет именно связь меня с миром, совместность. Именно в этой точке возникает интересная вещь: вместо интереса исключительно к окружающему миру я начинаю вдруг переживать интерес к самому себе.

Гуссерль интерес к окружающему миру называл естественной установкой сознания, т.е. его направленностью на внешний предмет (Гуссерль, 2009). Сознание всегда интенционально, оно обращено к чему-то, является сознанием о чем-то. Естественная установка сознания перегружена нашей исторической, генетической, культурной и семейной памятью, стереотипами, шаблонами и штампами. Нас воспитывают, прежде всего, с естественной установкой сознания, и мы так и живем. Соответственно и в психотерапевтической практике впечатляемся, в основном, тем, что нам рассказывает клиент. Особенно, эти рассказы впечатляют начинающих терапевтов.

Типов историй, сиречь нарративов, как говорил Константин Королев (2013), всего три. Клиенты любят рассказывать страшные истории – их просто хлебом не корми, дай возможность попугать или даже ужаснуть терапевта, для многих это любимый конек. Некоторые предлагают печальные истории о поисках невосполнимой, безусловной любви, нечто тургеневское: «Как хороши, как свежи были розы!» Нередко можно слышать усталые истории от клиентов, переживающих бессилие от бессмысленной гонки за жизненным успехом, которые выдохлись и потеряли доступ к «жизненной батарейке». Я думаю, что еще можно добавить и рассказчиков злобных историй, у которых естественная установка сознания проявляется наиболее ярко. 

Вот четыре типа рассказов или историй, с которыми можно встретиться. Понятное дело, когда клиенты их рассказывают, мы не можем не впечатлиться их исповедью и даже представить себе, будто бы эта история существовала в реальности. Это может забрать очень много сил. Ведь когда нам рассказывают какую-то историю, мы задаем уточняющие вопросы, расспрашиваем, проявляем интерес: «Расскажи такую деталь, расскажи другую», – пытаясь реконструировать происшедшее. Восстанавливается ли подобного рода картинка? Только в одном случае: если вы являетесь психологами-экспертами в рамках какого-то уголовного или гражданского дела. Из материалов следствия вы получаете массу всяких деталей, которые помогают установить картину происшедшего. Более того, в задачи эксперта входит воссоздание правдивой или, по крайней мере, правдоподобной картины некоторого события. В этом случае естественная установка сознания помогает следствию: мы исходим из гипотезы, что необходимо отыскать истину, найти правду.

Но равным образом существует гипотеза о множественности истин, правд столько, сколько людей вокруг. Вот сейчас я что-то говорю, а вы внутри можете со мной спорить. С точки зрения поиска правды – я могу заблуждаться, говорить неправду, что-то, в чем вы сомневаетесь или не уверены. Естественно, об этом можно спорить до хрипоты, но это нас никуда не приведет, наоборот, породит дихотомию – правых и неправых, преданных адептов и еретиков, верных и неверных. Нас объединяет одна-единственная вещь – интенциональность сознания, желание получить некоторый опыт. А бессмысленного опыта не бывает. Опыт всегда осмыслен, потому что наше сознание устроено таким образом. Если мы что-то осознаем, у нас возникает интенция – наше сознание направлено на что-то. Интенция порождает смысл, который вы находите здесь-и-сейчас. А в основе осмысленности происходящего лежат переживания. Если клиент приходит к терапевту разбираться – прав он или не прав, истинны или ложны его жизненные намерения, – тогда включится естественная установка сознания, терапевт окажется увлеченным чем-то внешним, и это сделает их альянс абсолютно бессмысленным. Бессмысленным для психотерапии.

Смысл же терапевтических отношений состоит в совместном переживании рассказа клиента и моего отношения к нему. Я не разбираюсь, правдива его история или нет, может, он мне просто соврал. Есть же истерические личности, отличающиеся фантастической псевдологией (например, зависимые от алкоголя): придумывают какой-то рассказ и выдают его за правду. Допустим, я слышу грустную историю о маме – а может, у него мамы не было, вместо нее была мачеха или старшая сестра, заместившая маму, или вместо отца, на которого он жалуется, был отчим. Я никогда не смогу разобраться и проверить правдивость или истинность того, что рассказывает клиент. Да этого и не нужно делать в психотерапии. Но раз он мне рассказывает эту историю, раз его сознание привело его ко мне, значит, в том, что он ко мне пришел, в его истории есть смысл. И разобраться в этом – основная задача феноменологически ориентированного психотерапевта.

Другие направления психотерапии могут ставить иные задачи. Психоаналитики, например, ищут знание о том, что происходило в раннем детстве клиента, и обнаруживают правду, которая для него скрыта. Еще Платон, как я уже говорил, считал, что есть мир людей и мир идей. В мире идей находятся наши души. Души все знают, они всеведущие и всезнающие. Потом душа воплощается в тело, и образуется животное с руками и ногами, как говорил Сократ. И оно забывает, что было в мире идей. Поэтому основная задача (что и делал Сократ путем диалога) – заставить человека вспомнить то, что с ним было когда-то. Вспомнит – и хоть чуточку приобщится к миру идей, что и делают достаточно настойчиво психоаналитики. «Ты вспомни, вспомни, что было в младенчестве, обязательно вспомни, а пока не вспомнишь, будешь ходить ко мне. Как только вспомнишь, сразу в мире идей и окажешься» Они, конечно, не так настырно это делают, как я сейчас говорю, а достаточно мягко, деликатно, в течение многих лет аналитической терапии, иногда каждый день, иногда через день. В общем, основная задача – императивная.

И ряд других направлений в психотерапии все еще продолжают апеллировать к недостатку знаний человека – не то чтобы в силу его необразованности или интеллектуального минуса, а из-за его травматических историй. Он что-то важное забыл, надо приложить какие-то усилия, неважно какие –  аналитические, эриксонианские, с помощью раскрытия чакр и т.п. – чтобы освободить некое знание, которое там точно есть. Если мы все это будем знать – станем счастливыми и от всех проблем излечимся.

На самом деле, я думаю, подход тупиковый. Судьба строителей Вавилонской башни хорошо известна. Следует оставить в стороне естественную установку сознания, с помощью которой я фокусируюсь на клиенте, и перейти к так называемой феноменологической установке, как говорил Гуссерль (2009).

Феноменологическая установка означает, что я переключаюсь на исследование структуры моей деятельности по созданию этого предмета, или, как говорил Пол Гудмен, «внутренней структуры переживания» (Perls, Hefferline, Goodman, 1951). В применении к психотерапевтическому процессу мне безразлично, правдива или неправдива история, которую рассказывает клиент. Феноменологическая установка означает, что от переживаний клиента я обращаюсь к переживаниям по поводу того, что рассказывает клиент. Раз он пришел и выбрал меня, то очень важно, что заставило его выбрать меня, прийти и рассказать мне именно эту историю. Смыслы этой истории – в зависимости от того, кому ее рассказывают, – в отличие от одной единственной правды, могут быть очень разными. Если он придет ко мне – смысл будет один, если он придет к другому терапевту, смысл будет иной. Итак, этот рассказ вызывает у меня определенную реакцию, не только эмоциональную. То, что со мной происходит, приводит к тому, что я вна-

чале начинаю описывать себе, а потом клиенту – переживания, которые вызывает его рассказ. Их отличительная особенность состоит в том, что они принадлежат не мне, а ситуации, полю отношений и являются совместными.

Допустим, приходит клиент и рассказывает страшную или злобную историю о кризисе в браке. Что его рассказ может вызвать у меня? Очень разные чувства и переживания. Один клиент может меня «пугать», другой – стремиться потрясти меня или ошеломить, а я чувствую умиление и радость. (Помните, как Толстой отзывался о драмах Леонида Андреева: он пугает, а мне не страшно.) А почему не страшно? Возможно, за этим стремлением напугать что-то скрывается. И я могу сказать: знаешь, история безумно страшная, и если бы я ее читал, она вызвала бы у меня море сочувствия и желание тебя защитить, но то, как ты рассказываешь, меня удивляет, вызывает любопытство, удивление, облегчение и т.д.

Что происходит в этой феноменологической установке сознания? У меня возникает некое описание, отклик, который становится феноменом контакта. Я обращаю внимание на то, что в данный момент переживаю, и откликаюсь этим на историю клиента. Меня не интересует истина, мне важно, что происходит со мной, терапевтом, чувствительным к процессам в поле. Я становлюсь своего рода барометром, градусником, зеркалом, чувствилищем того, что происходит между нами, и «одалживаю» свои переживания клиенту. Если я в этом взаимодействии открыт, если я присутствую, то обнаружится следующая вещь. Переживания, возникающие у меня, одновременно возникают и у клиента. Если страшная история вызвала у меня удивление и приподнятое настроение, и я говорю клиенту: «Знаешь, ты мне рассказал страшную историю, а мне на удивление улыбаться хочется», – то это вызовет у него некоторую реакцию. Я поделился не суждением или интерпретацией, я внес свои переживания в наш контакт, и они стали его феноменом.

Феномен – это всегда некоторый описательный фрагмент реальности. Его невозможно обозначить одним словом. В совокупности мое взаимодействие с клиентом, его рассказом и моим откликом является феноменом нашей терапевтической встречи.

Во время супервизии часто приходится слышать: я обнаружил стыд у клиента и работал с ним, как с феноменом, или обнаружил скорбь и работал с ней как с феноменом. «Стыд» или «скорбь» ни в коем случае не являются феноменами. Феномен – это всегда описание, хотя бы частичное описание реальности. И для того, чтобы ее описывать, Гуссерль предложил достаточно интересную процедуру, которую назвал феноменологической редукцией (2009). Это не просто философская процедура. Чтобы стать феноменологом, нужно достаточно долго учиться. Для психологов, психиатров и оргконсультантов, стремящихся освоить феноменологическое направление, проводятся специальные тренинги по феноменологической редукции. Они состоят в выработке навыка по отключению своего сознание от окружающего мира, по его очищению (редукция означает «очищение») от всего наносного, что к данности не имеет никакого отношения. В гештальт-подходе мы называем это процессом осознавания. Гештальтистам хорошо известен «Практикум по гештальт-терапии», написанный Перлзом, Гудменом и Хефферлайном (2001). Эта книга представляет собой практическое руководство по овладению способностью очищать себя от наносных вещей, которые могут повредить в плане истинности и адекватности наших переживаний в терапии и жизни вообще.

Что может повредить? Много чего. Например, усталость. Если я работаю с клиентом и думаю: «А побыстрей бы он ушел», – то это будет препятствовать возникновению совместного переживания и опыта, поскольку одновременно я буду транслировать ему послание, думаю, и так хорошо известное ему в опыте: «Ты надоел(а). Я устал(а) от тебя. Будет хорошо для нас обоих, если мы расстанемся». Если я совершу усилие, и внесу переживания, связанные с усталостью, в наш контакт, возможно, это будет уместной конфронтирующей интервенцией для клиента и позволит ему осознать, например, кризис в отношениях. Если от стыда промолчу, то отвергну его и вытесню из пространства контакта.

Терапевта могут пугать какие-либо предрассудки, которые не дают возможности получить соответствующий опыт и заниматься феноменологической редукцией. Например, терапевт – гомофоб, а к нему пришел клиент с нетрадиционной сексуальной ориентацией. И терапевт думает: «Как же тебе не стыдно? Тебе столько лет, а ты не можешь разобраться со своими предпочтениями». Или приходит мужчина, жалующийся на неурядицы, слабости и невзгоды, а терапевт думает: «Ну, как же, мужик должен быть сильным, а ты что, не можешь? В трех соснах заблудился…» Все, что относится к окружающему миру, часто вмешивается в процесс переживания, и осложняет путь к феноменологическому описанию. И я так и не узнаю смысла: для чего ко мне пришел данный клиент, что ему в данный момент стоило сказать? Однажды мой клиент во время встречи жаловался на бессилие и невозможность сделать выбор. Мы с ним мучились минут пятьдесят. Наконец, я сказал: «Знаешь, я бессилен тебе помочь, у меня глубочайшая растерянность, и я не знаю, что делать». Что бы вы думали? И это стало прорывом, к которому мы шли предыдущие 50 минут. Он то еле слышно говорил, шептал, а тут вдруг его голос стал сильным, открытым: «О, хорошо». Я подумал – зачем он ко мне приходил? Я, правда, чувствовал бессилие и растерянность. И задал себе вопрос: «Для чего ему надо было проверять меня на бессилие?». Возможно, чтобы сравнить: если уж такой монстр, как Моховиков, оказался бессильным, то уж, наверно, у меня есть какие-то силенки, я выдержу и справлюсь. Именно это сильно поменяло монотонный характер беседы. Говоря о бессилии, я перестаю быть бессильным, и феноменологическое описание дает шанс клиенту к изменениям.

В гештальт-подходе феноменологическая редукция или осознавание приводит к инсайту. Он возникает, если я исследую феномены с помощью описания ситуации для себя и для клиента, как бы складываю пазлы. Инсайт – это когда пазл сложен от начала до конца и в нем нет пустых мест, того, что может серьезно мешать. Когда мы говорим о феноменах, очень важно помнить, что они являются подробным описанием с достаточной включенностью и вовлеченностью, которую разделяет клиент. Если он приходит ко мне и говорит «мне больно», я прошу его: «Расскажимне о своей боли». И тогда начинается рассказ. Боль в теле, даже очень сильная, всегда локальна. Есть места, которые не болят, и на них можно опереться. В нашей душе нет перегородок. И если возникает душевная боль, то от нее некуда скрыться, она преследует тебя всегда и везде, и потому становится невыносимой. Опереться можно только на рассказ о боли кому-то, когда она из безграничной превращается в семантическую. Рассказ приносит постепенное облегчение. 

Нельзя феномен взять и обнаружить. Его обнаружение это длительный процесс. Чтобы научиться феноменологическому исследованию, нужно терпение и устойчиво используемый навык, желание присутствовать и уважать клиента. Когда мы обнаруживаем некоторый феномен, происходит интересная вещь. Возьмем пример, который я приводил выше: клиент рассказывает о страхе. Я чувствую удивление или еще какие-то чувства, и мы обмениваемся этими переживаниями. Любой феномен не является чем-то полноценным и завершенным. Феномен – всегда окно в мир другого человека. Одно из фундаментальных руководств по детской гештальт-терапии, написанное Вайолет Оклендер, называется «Окна в мир ребенка» (2010). Что это значит? То, что мне рассказывает клиент, и то, что мы с ним определяем как феноменологическое исследование, естественно, ведет к инсайту. Но инсайтом ничего не завершается. Открывается некоторое окно, я вхожу в мир другого человека, поскольку переживания, как определял Федор Василюк, это состояние, которое становится событием моей жизни. Для меня открытие окна – это событие. Событие не только как поступок, но и событие как бытие-с-другим. Заглядывая в это окно, я начинаю видеть дальше, точно так же как и вы, заглядывая в него.

В этом смысле многие психотерапевты в чем-то вуайеристы. Они, в самом деле, любят подглядывать. Я спрашивал некоторых своих коллег, любят ли они заглядывать в окна. Да, любят, хотя давно не заглядывали. Но когда были детьми или подростками, особенно вечером, в маршрутке или трамвае – любили смотреть, что за окном есть, какая мебель, шторы, какие люди, и чем занимаются. Иногда очень любопытно заглянуть в «окно». Когда действительно формируется терапевтический альянс, у клиента и терапевта возникает интерес и дальше «заглядывать в это окно». Со временем мы обнаруживаем очень много окон во внутренний мир другого человека. Представим себе другого человека как некоторый объект – скажем, круг. Клиент часто себя описывает как замурованное здание, в котором нет ни окон, ни дверей. Каждая сессия – это опыт обнаружения хотя бы одного окна. Чем больше сессий, тем больше окон. Хотя иногда оно бывает одно – и, слава Богу, через него тоже можно смотреть и много чего увидеть. Соответственно любой феномен нескончаем. Если в физической метафоре – он как атом, который делится на элементарные частицы, и этому процессу не будет конца. Так и с обнаружением смысла у другого человека.

Что дает каждое из этих «окон»? Оно не только повышает мою осознанность – а она, смею надеяться, повышается, если я работаю с клиентами, – и осознанность клиентов. Каждое окно наделяет жизнь человека каким-то новым смыслом. Если окна прорубают – их прорубают для чего-то, в них есть какой-то смысл. И тогда те переживания, на которых мы фокусируемся, позволяют нам достаточно детально, подробно проникнуть в мир другого человека, но не для того, чтобы что-то о нем узнать, а чтобы пережить смысл, и чтобы он нашел смысл, который существует.

Пол Гудмен, один из основателей гештальт-терапии, говорил, что терапия всегда представляет собой анализ внутренней структуры переживания (Perls, Hefferline, Goodman, 1951). И это не зависит от степени контакта, которая в данном случае существует. Мы чаще хотим что-то познать, словно античные философы, которые акцентировались на знании. Я не знаю, надо ли познавать самого себя, а вот задать себе вопрос – насколько осмысленна моя жизнь? – думаю, стоит. Насколько для меня ценна реальность, в которой я существую? Думаю, это важные вопросы, которые достаточно серьезно улучшают качество жизни человека.

Что еще характеризует феномен? Он всегда уникален. Феномен, возникший у меня, и феноменологические исследования, которые я сегодня проводил с клиентами, не повторится никогда. При встрече с другим человеком или другим терапевтом смысл этой встречи будет совершенно иным, и феномен всегда включает в себя конкретное переживание. Причем переживание не за другого человека, а переживание себя. Можно знание о себе умножать бесконечно, и мы это умеем делать очень хорошо. Но очень трудно научиться переживать себя. 

Например, как формируется мужская или женская идентичность? (Помимо того, что мы узнаем о биологическом устройстве наших организмов, об отношении к мужчине или женщине в том или ином обществе.) Мы осознаем себя представителями мужского или женского рода только путем переживания себя, получения опыта о себе, что даже звучит в русском языке как-то странно, да и связано с большими трудностями.

В гештальт-терапии мы, прежде всего, интересуемся тем, как человек организует свой опыт. Имеется в виду – в чем он видит смысл своего опыта, потому что никогда ничего не происходит просто так и бессмысленно. Феноменология тесно связана с теорией поля, диалогом, и отношениями, возникающими между людьми. Не случайно я определял переживание как со-бытие-с-другим – не может возникнуть переживания в одиночестве. Наедине с собой могут возникать эмоции или аффекты, я могу себя познать, узнать о себе какие-то умные вещи. Переживание неотделимо от контакта. Способность к рефлексии возникает только тогда, когда рядом находится другой человек. Вот почему самотерапия практически невозможна, потому что только с помощью другого человека я могу увидеть себя. Даже диалог, если он происходит без учета контекста, – это одиночество вдвоем, как говорил Жан-Мари Робин (2008). Важен не диалог, а важны отношения, в рамках которых возможно феноменологическое переживание.

Феноменологическое исследование, помимо всего, что я уже сказал, не только окно в мир другого человека. Оно создает особый тип феноменологического мышления, опирающегося на осознавание. Оно состоит в том, что я могу с усилиями или без освободить себя от всех наносных вещей, не имеющих ничего общего с контактом с другим человеком. Это очень сложно. Знания тут как раз мешают. Один из важных навыков, полученных нами в результате когнитивного развития, это навык классификации. Нам важно усреднить мир, типологизировать его. И если мы со своими схемами обращаемся к клиенту, как правило, переживание оказывается невозможным. Например, клиент сказал мне, что в 15-летнем возрасте мать водила его на консультацию в психоневрологический диспансер. Я могу попросить его рассказать о своих переживаниях, что он чувствовал, когда оказался там. А могу ничего не спросить и подумать: «Да, ужас! В 15 лет консультировался в психоневрологическом диспансере. Все, наверняка у него есть какой-то диагноз». И дальше я его уже не слышу, контакт уже нарушился, я озабочен только тем, как себе облегчить ситуацию и типологизировать данного клиента. Если болен, то чем? Тогда я стану не как психотерапевт, а как психиатр выискивать у него те или иные признаки психического расстройства. Может, мама сама была не в себе и отвела ребенка туда от какого-то сильного страха или еще каких-то переживаний? Я лишаю себя возможности это узнать. В тот момент, когда он мне рассказывает, передо мной открывается окно, я могу в него посмотреть. Но могу испугаться, если я не психиатр и никогда не видел сумасшедших. Сильный страх приведет к тому, что я скажу себе внутри: никогда в это окно смотреть не буду. Или, допустим, у меня есть у меня определенные представления о женщинах. И клиентка пришла ко мне с сентиментальностью и слабостью. Ну что ж, – буду я думать, – все женщины такие, с кем не бывает. Начну ее типологизировать, относить к какому-то типу, истерическому или еще какому-нибудь. То есть закроюсь от собственных переживаний. И захлопну окно в ее мир.

Чтобы открылось окно клиента, терапевту нужна высокая степень осознанности, вовлечения и включенности в феноменологический контакт. Чем больше я включен, чем больше моя жизнь для меня приобретает ценность, я начинаю ощущать час работы как время моей жизни. Это очень интересная штука, потому что в гештальт-терапии – хотя об этом мало говорится, – мы работаем с такой важной вещью как восстановление у клиента его переживания времени. Что происходит с клиентом до терапии? Его время обычно останавливается. Это может звучать парадоксально, но хода времени нет, оно просто исчезает. Он зависает в прошлом, или между прошлым и настоящим, или между настоящим и будущим. И не может попасть в свою настоящую жизнь. То, что может восстановить переживание времени и, соответственно, чувства реальности, – это столкновение клиента с реальностью. Тогда время будет восстановлено в правах. Я не могу восстановить время у себя, если я один. Переживание времени, момента настоящего, неизбежно восстанавливается только в контакте с другим.

В древней Греции у времени было два бога. Один хорошо известный – Хронос, бог последовательного времени, а другой Кайрос – бог благоприятного мгновения, воплощения. Древние греки считали, что, помимо хронологического времени, есть прерывистое время, в рамках которого я могу воплотить себя. Кайрос – единственный, чьих скульптурных изображений не создавали – ведь он неуловим, его никто не видит, и воплотить его невозможно. А когда его рисовали – рисовали только пятки, поскольку только их и можно увидеть. Это мгновение, которое постоянно ускользает, но дает бесценный опыт. Аристотель связывал опыт с искусством, а знания с наукой. До сих пор ведутся споры: чем же является психотерапия? Она является наукой, и тогда должна опираться на знания; или же она является искусством, и тогда должна быть основана на опыте?

Ваш ответ…

* Еккл. 1: 18

Записаться на мероприятие