Пограничная ситуация

Александр Моховиков, Елена Калитеевская

Текст совместной лекции А.М. Моховикова и Е.Р. Калитеевской, которая была прочитана 5 августа 2014 года на XVI интенсиве «Одессея гештальта» (Одесса, Украина). Обозначая контекст, в котором была прочитана лекция, важно отметить, что на лето 2014 года пришелся разгар вооруженного конфликта на востоке Украины. Чтобы поддержать коллег из Донецка и Луганска, дать им возможность хотя бы на время покинуть зону боевых действий, оргкомитет предложил им бесплатное участие в интенсиве. Этот контекст во многом задает отличие содержания этой лекции от близкой по тематике лекции 2009 года. Текст подготовлен к печати Е. Гончаруком, Е. Калитеевской и Д. Леонтьевым.

Елена Калитеевская

Немецкий психиатр и экзистенциальный философ Карл Ясперс ввел термин «пограничная ситуация». В разных своих работах, в разные периоды жизни Карл Ясперс давал ему разные определения.

 Например, в одной из своих работ он говорил, что пограничная ситуация — это ситуация,  при которой возникает серьезная опасность для жизни. Другими словами, это ситуация, когда человек сталкивается с бессилием и невозможностью что бы то ни было изменить. Человек находится в серьезной тревоге, в ситуации разлитого ужаса. Он испытывает глубочайшие потрясения, выражающиеся в страхе, борьбе, ощущении неизбежности смерти, страдания, изоляции, одиночества и вины: я вынужден страдать, я вынужден умирать, я абсолютно бессилен перед лицом обстоятельств,  я вынужден бороться, и я все равно окажусь виновным, что бы я ни делал, мне очень страшно (Ясперс, 2012).

В другой своей работе Карл Ясперс под термином «пограничная ситуация» обозначал совершенно другое. Он понимал под этим термином тот период в жизни человека, а также государства, общества, когда создаются одни ценности и одновременно разрушаются, развенчиваются другие (Jaspers, 1919). 

Мы понимаем, что оба эти определения стоит иметь в виду. Потому что одно из них относится к каким-то катастрофическим изменениям в жизни человека и общества, другое включено  в абсолютно нормальное переживание,  хорошо известное нам как подростковый возраст, когда переживание кризиса идентичности,  размытость ценностей, ощущение небытия, страх отвержения, ощущение расщепленности мира и полное отсутствие опор дано всем нам в опыте.  Это экзистенциальный вызов. Поэтому мы все оказываемся чувствительны к этому пограничному слою.

Люди даже гриппом могут болеть по-разному. Один примет таблеточку, вылежится пару деньков, примет витамины, и порядок. Другой же будет из этого создавать пограничную ситуацию. Он будет так организовывать среду, мир вокруг себя, отношения с людьми, что всем мало не покажется. Будут враги, будут друзья, будет ощущение «я умираю», будет ощущение, что все виновны, потом будет ощущение вины перед теми, перед кем я виновен, и так далее. Полная ситуация бессилия, паники  и катастрофы при температуре 37,2.

И тогда мы переходим к другому термину, который называется «пограничная организация личности». 

 Этот термин, введенный Отто Кернбергом (2000), конечно же, не означает, что мы постоянно находимся в пограничной ситуации, которая неизбежно толкает нас к отыгрыванию различных чувств, аффектов, очень сильных переживаний. Пограничная организация личности предполагает, что ребенок в своем развитии не может соединить в одном объекте противоположные черты, противоположные свойства объекта. Он говорит: уведите плохую маму, приведите хорошую; уберите плохого президента, приведите хорошего; уберите плохую власть, приведите хорошую. Мы не можем смотреть и видеть в одном и том же человеке противоположные черты, интегрировать их в единый образ. 

Один и тот же человек может вызывать у нас уважение и отвращение. Мы можем сохранять сильную привязанность к человеку, одновременно не уважая какие-то его проявления. При пограничной организации личности целостный образ не складывается. Происходит попеременная абсолютизация разных полюсов. 

Как говорил Хайнц Кохут (2003), хорошие родители всегда  делают ошибки и дети растут на ошибках хороших родителей. Хорошие терапевты тоже совершают ошибки, и клиенты растут на ошибках хороших терапевтов. Когда мы «вываливаемся» в некоторое небытие и вынуждены с этим справляться.

Вернемся к термину «пограничная ситуация». Мы все организованы в пограничном слое так, что этой пограничности у нас очень много в силу того, что мы проходим определенные стадии в своем развитии. Но эта «голова дракона» (имеется в виду динамическая концепция личности Даниила Хломова и его метафора трехголового дракона) не всегда поднимается.  У кого-то эта голова небольшого размера, а у кого-то очень большая. И если существует внешняя стимуляция в виде пограничной ситуации в обществе, в сообществе, тогда есть определенная провокация того, чтобы голова дракона поднялась, подмяла под себя все остальное.  В этом случае мир оказывается расщепленным на своих и врагов, на добро и зло. 

Человек, теряя свою индивидуальность, от ужаса, от паники, от дикой тревоги и бессилия меняет свою идентичность на принадлежность. Мы хорошо это видим на примере подростковых групп. От одного берега — детства — уже уплыл, к другому берегу — взрослых — еще не пристал. 

Период объединения людей в подростковые группы повторяет общество. В тот момент, когда общество испытывает панику, оно  тоже склонно образовывать огромные группы, называя это «моя идентичность», «моя позиция». Когда индивидуальность не может существовать от бессилия, паники и ужаса в одиночестве, гораздо легче выжить через принадлежность, почувствовать себя не одиноким, поддержанным, более того, реализующим какую-то идею. 

Выбираться из этого можно разными путями. Есть «вынужденная» дезадаптация, когда мы реально ничего не можем сделать (на нас идет цунами, мы попадаем под обстрел), перед чем мы абсолютно бессильны. А есть «выбранная» дезадаптация, когда человек в принципе может адаптироваться, способен начать искать хорошую форму, но по какой-то причине перестает это делать (см. Калитеевская, 1997). Потому что все вокруг перестали, и я перестал. Зачем мне это делать, когда мне проще объединиться с какой-то группой по подростковому принципу и перестать думать о принятии индивидуальной ответственности. 

Здесь важно понимать, что  выбранная дезадаптация  может быть личной позицией  при сохранении персональной ответственности, при нежелании идентифицироваться с ценностями социальной группы.  Это говорит скорее о личностной зрелости и способности к «надситуативной» активности (термин, введенный В.А. Петровским — 1996).

При угрозе существованию вида включается мораль как регулятор очень больших  процессов в очень больших группах. Этот регулятор выработало человечество за долгие века. В таких ситуациях   на первый план выдвигается церковь, государство. Как только ситуация становится более безопасной, мы в большей степени начинаем опираться на этику, на индивидуальные ценности, на свободу собственного выбора. 

Есть люди, которые говорят: «Ну как же, мы же живем в поле, мы проводники процессов поля…». Что означает быть проводником процессов поля? С одной стороны, это очень здорово, а с другой напоминает флюгер на ветру. Ведь существует и надситуативная активность, то есть способность к индивидуальному выбору без потери чувствительности к процессам поля. 

Пограничная ситуация провоцирует нас на то, чтобы стереть индивидуальные черты и превратить в толпу, охваченную аффектами. Мы можем противостоять этому с разной силой в зависимости от незавершенных задач развития в детстве,  существуя в актуальной ситуации,  опираясь на собственные ресурсы и поиск опор. 

Охваченные аффектом, мы перестаем тестировать реальность и ориентируемся не на возможность провести какие-то эксперименты в зоне собственного опыта, а на те идеи, которые нам транслируют другие люди, повторяем их действия. Когда человек охвачен аффектом — это потеря чувствительности. Очень сильные чувства, очень сильные эмоции, доходящие до аффекта — это просто скопление дурной энергии в том месте, где чувствительность полностью утрачена. Наша задача, как терапевтов, состоит не в том, чтобы вызывать у людей сильные чувства, которые  они должны отреагировать — чем сильнее, тем лучше. Наша задача состоит в том, чтобы восстанавливать чувствительность к своей персональной жизни, своей индивидуальной ценности, к своему уникальному бытию. 

Когда я говорю, что я вынуждена что-то делать, то это означает, что я перестаю делать индивидуальное усилие по принятию ответственности за свою жизнь и теряю опору на свою индивидуальность. Я вынуждена, потому что так складываются обстоятельства. И действительно, обстоятельства нередко так складываются, что я вынуждена что-то делать. Но они не всегда и не  во всем так складываются. Это может быть очень гиперболизировано. И если личность погранично организована, то у нее всегда все вынужденно. А  если человек больше опирается на себя, на свою индивидуальность, то у него остается возможность выбора. Виктор Франкл, который был определен в эшелон, на следующий день отправлявший узников в печи концентрационного лагеря, уже прощался со всем в этой жизни, но в какой-то момент подумал: «Ведь есть масса всяких обстоятельств, которые могут измениться. Есть некоторая вероятность, что поезд туда не пойдет». На следующее утро эшелон не пришел, и причины этого остались неизвестны (Франкл, 2009). Франкл встретил этот факт не как чудо, а как понимание того, что в любой ситуации может случиться всякое. У человека всегда остается выбор, как переживать то, что представляется вынужденным.

Александр Моховиков

Сегодняшняя лекция о терапевтических отношениях, возникающих в особой социальной ситуации, которую мы именуем пограничной.

Для меня определение пограничной ситуации достаточно простое. В нашей жизни, ситуации, с которыми мы сталкиваемся в жизни, обычно таковы, что мы так или иначе способны их изменить. Пограничная ситуация — это ситуация, которую лично я никак изменить не могу (Ясперс, 2012). Я могу повлиять на ситуацию в диалоге с клиентом. Я могу что-то сделать в терапевтической группе, в которой работаю. Но я не могу прекратить гражданскую войну, которая сейчас идет в моей стране. Я не могу, если вдруг что-то случится, помочь своей семье, которая находится в другом городе.

Когда возникает пограничная ситуация, вместо обычных чувств, обычных переживаний, возникают сложные аффекты: «Ах, как это так, возникает ситуация которую я никак изменить не могу». Пограничная ситуация — это реальность, порождающая множественные аффекты, которые выплескивают далеко наружу наше индивидуальное содержимое. В психиатрии это называют диссоциацией.  Что, прежде всего, делает пограничная ситуация? Она рвет нас на части. Отдельно начинает жить наше тело. Мы не понимает где оно. Отдельно начинают жить наши чувства. Отдельно начинает жить наш чистый разум.

Далеко не просто в пограничной ситуации осуществить выбор. Потому что пограничная ситуация полярна по своей сути. Она вынуждает нас получить опыт вызова, заставляет принять вызов пограничной ситуации. Например, такой простой выбор, как выбор между моими возможностями и моими ограничениями. 

По доброй воле я не каждый день сталкиваюсь с пределами моих возможностей и моими ограничениями.  Этот вызов, если его усилить, будет вызовом (об этом говорил Ясперс, характеризуя пограничную  ситуацию), связанным с тем, что «я должен умереть» (Ясперс, 2012). 

Смерть — действительно некий предел. Предельная ситуация, которая следует со мной. Как я могу выживать в этой ситуации? Какие в этой ситуации у меня сохранились возможности выживания? Насколько тотальными для меня являются ограничения, с которыми я сталкиваюсь? Только находясь в переживании амбивалентности между ограничениями и возможностями, когда я получаю опыт того и другого — только здесь, в этой точке, и возможен истинный выбор. 

Мы часто под выбором понимаем исключительно умственное решение, основанное на фантастической оценке реальности.  Я слышал в группах, в которых я работал: «Придет первое сентября, и, конечно, к первому сентября все станет хорошо. Мой ребенок пойдет в первый класс в городе Донецке, ведь еще три года назад я решила отдать ребенка в хорошую школу». Формально выбор сделан. Но, разве это выбор? Это некое решение, исключительно когнитивного сорта, где реальность никак не участвует. Ее нет. Можно себя убеждать, что такого-то числа что-то произойдет, но это что-то ничем не обусловлено. Потому что в решении не участвовала социальная часть системы отношений, которая позволяет нам тестировать реальность. В решении отсутствуют эмоциональные переживания. Это решение кантовского чистого разума. Там и тела нет. Телесность тоже не принимает участия в выборе. 

Выбор, с точки зрения гештальт-подхода, — это организмическое решение (Perls, Hefferline, Goodman, 1951). Решение не какой-то одной части организма, а организма в целом. Это то, что может происходить на основе интегративной оценки реальности и адекватного ее тестирования.

На интенсиве мы не столько решаем задачу принятия интегрированных решений, сколько пребываем в испытании полярностей, в которых вынуждены находиться в силу того, что возникает пограничная ситуация. Естественно, терапевтические отношения носят особый характер, потому что терапевту на интенсиве приходится сталкиваться с разными неожиданными для мирной жизни феноменами.

Первый набор феноменов, с которыми можно столкнуться — это переживания травматического или кризисного шока. 

Принято считать, что шок обнаружить очень легко. Когда сидит клиент, ничего не понимает, находится в ступоре, таращит глаза и выглядит безумно. Это описание запредельного шока, который встречается достаточно редко. 

На самом деле, поскольку наш организм многосторонен, мы можем маскировать переживание шока. Например, гладкой, филигранно отточенной речью. Я часто замечаю, что люди в состоянии шока не то что теряют дар речи, а наоборот, соблазняют тем, что рассказывают все ясно, с должной грамматической и лексической последовательностью. Вроде, никаких ошибок не совершают, но когда слушаешь такого клиента, обнаруживаешь только голый репортаж. За этим репортажем не стоит ничего. По сути, этот текст — единственная опора в данной ситуации, которую создал интеллект, чтобы  не провалиться в  ужас шоковых переживаний. За репортажем нет ничего, за репортажем вы не видите человека, за репортажем стоит абсолютно маскообразное лицо, отсутствие мимического реагирования, за репортажем стоит застывшее тело. При этом разговор продолжается. 

В шоковой ситуации текст, который слышит терапевт,  не погружен в жизнь. В шоке нет так называемого дискурса. Дискурс — это текст, погруженный в жизнь, текст, находящийся в реальности. Репортажи клиентов крайне подозрительны своей убедительностью. В таком репортаже вам расскажут все, вплоть до того, как человек собирается дальше действовать после того как интенсив завершится. 

Этот текст соблазняет пойти дальше, миновать фазу преконтакта (Perls, Hefferline, Goodman, 1951), фазу наблюдения за невербальной стороной поведения человека, которая может оказаться «мертвой», безжизненной или наполненной малым количеством витальной энергии. Часто можно замечать, что клиенты плохо дышат. Это очень простая вещь. 

Дыхание — витальная функция. Если я не дышу — то я и не живу, соответственно, ничего не чувствую. Часто говорят, что если человек в шоке, то он ничего не ест, аппетит плохой. Но это несколько дальше. Пищевой инстинкт и пищевая потребность витальны, но гораздо менее, чем  потребность в дыхании. Обратите внимание на то, как вы дышите. Я часто наблюдаю либо слегка астматическое дыхание (легкий, маленький вдох и такой же выдох, как будто человек дышит на 20% своих возможностей), либо  человек глубоко вдыхает и ничего не выдыхает — воздух застаивается; либо, наоборот, выдыхает слишком много, а вдыхает слишком мало. 

Варианты дыхательных нарушений могут быть различные. Они незаметны, потому что мы не всегда обращаем внимание на то, как дышим. Вместе с тем, это имеет большое значение для возрождения витальности. Не будешь дышать — и есть не будешь, а есть не будешь — и соображать не будешь, а соображать не будешь — и переживать не будешь. 

Дальше идет снежный ком девитализации, угасания жизненных функций. Это проявляется в вялости, пассивности, усталости, скуке, нежелании что-либо делать. Человек не способен на сильные эмоции. Очень важно обращать внимание на разрыв, дезинтеграцию организма в шоковой ситуации.

Когда я описываю шоковые переживания с которыми мы сталкиваемся на интенсиве, — это вовсе не означает, что с ними нужно что-то специально делать. Если установлено природой, что любая чрезвычайная, экстремальная ситуация начинается с фазы шока или сильной растерянности, значит эта фаза шока организму нужна. Она имеет не патологический характер, она эволюционно обусловлена и совершенно естественна. Фаза шока нужна человеку для того, чтобы он смог подготовиться к вызовам пограничной ситуации. Чтобы процесс проживания экстремальной ситуации был достаточно эффективен.

Вслед за шоком следуют феномены, связанные с переживанием гнева и бессилия; с этими феноменами мы тоже сейчас сталкиваемся. Гнев может принимать самые разнообразные формы. Являясь, в какой-то мере, социальной эмоцией, гнев может проецироваться на других людей, тем самым, вызывая феномен враждебности. Во враждебности связываются вместе ненависть и отвращение к Другому. Общество и мир поляризуется на своих и чужих, друзей и врагов. Но, в то же время, гнев является возможностью выражения переживания. Гнев — это совершенно естественная реакция организма на пограничную ситуацию. Переживание гнева может быть допущено в пространство терапевтических отношений.

Интересно поговорить и о противоположном полюсе  этого переживания, о бессилии. Многие склонны понимать бессилие как состояние, связанное с отсутствием сил («У меня нет сил»). 

На самом деле, состояние, когда у меня сил нет, называется беспомощностью, в которой у меня действительно отсутствуют силы и я нуждаюсь в помощи другого человека. Мы редко сталкиваемся с состояниями беспомощности. А вот на бессилие клиенты жалуются гораздо чаще. 

Что такое бессилие? Для меня бессилие — это достаточно мощное энергетическое состояние. Просто векторы энергии, которые содержатся в том, что мы называем бессилием, направлены в противоположные стороны. Например, я бессилен в ситуации, я чувствую бессилие, если я одновременно хочу не пасть в глазах других и не пасть в собственных глазах. Я трачу массу сил, чтобы поддержать какую-то референтную группу, с ее системой ценностей и идеологией, а внутри себя чувствую стыд, потому что то, что я делаю, не соответствует мне. И вот в этой стычке возникает бессилие. Как одновременно не пасть в собственных глазах, то есть совершить аутентичный поступок, и как при этом сделать так, чтобы группа, другие люди признали мою аутентичность. Никогда не признают, потому что окружающей среде на нас наплевать, она о нашей аутентичности не беспокоится. Она скорее делает все, чтобы вытравить из нас и идентичность, и аутентичность, сделав нас послушными винтиками в процессах, гораздо бóльших, чем мы.

Бессилие важно феноменологически исследовать в каждой конкретной терапевтической ситуации. В чем ты бессилен? В чем у тебя внутренний конфликт? Это важно понимать даже в простых ситуациях, не связанных с пограничными. Как, например, не пасть в глазах родителей, не склонных заниматься процессом сепарации, сохранить реноме перед мамой и папой, которым надо «поднести стакан воды», но и быть аутентичным по отношению к самому себе. Я уже вырос, мне пора вести аутентичный образ жизни, а я не могу, потому что мама сказала, как надо себя вести и я этим инструкциям следую. Здесь точка бессилия. Потому что и одно связано с серьезными эмоциональными переживаниями, и другое. Клиенты часто соблазняют терапевта своим бессилием («Мы бессильны, сделать ничего не можем»). 

Некоторые терапевты начинают «причинять» добро, соблазняясь тем, что бессильный человек немощен. Бессильный человек — это человек, оказавшийся (по Перлзу) в ситуации тупика. 

Если с чем-то сравнивать бессилие, то с фазой тупика в концепции развития невроза Перлза (Хрестоматия по гуманистической психотерапии, 1995). Клиент в тупике. А дальше идет фаза внутреннего и внешнего взрыва. Терапевту важно не соблазняться на бессилие клиента, не причинять ему добро, а наоборот, вести его в направлении развития, в сторону тех самых взрывов, которые могут открыть клиенту аутентичные формы поведения.

В терапевтических отношениях в пограничной ситуации очень важно следить за рамками, границами и создавать структуру. Потому что в любой пограничной ситуации рамки и границы сильно нарушаются. Это важная обязанность терапевта.

Очень важно быть искренним и естественным. Аутентичным перед собственным переживанием. Не делать вид, что меня это не касается, что я живу в мирное время, в мирном городе, в мирной стране. Когда я работал в группе с коллегами из Донецка и Луганска, я, по своим внутренними переживаниям возвращался оттуда как из зоны боевых действий в тыл. 

В тылу, соответственно, совершенно другая жизнь. Это тоже пограничная ситуация — миграция между войной и тылом. И это тоже вызов. Я чувствовал, что мне нужны дополнительные усилия, чтобы понять, что я оказался в совершенно другой для меня ситуации. В ситуации глубокого тыла и жизнь другая, и проблемы другие. К этому вызову  пограничной ситуации очень важно приспособиться. Потому что то, что происходит в вооруженных конфликтах, и есть та пограничная ситуация, в которой так или иначе участвует каждый. К этим особенностям терапевтических отношений надо быть особенно внимательным.

Елена Калитеевская

Я хотела бы дополнить сказанное Сашей, соглашаясь с ним. Терапевтам в такой ситуации нужно очень хорошо заботиться о себе. Потому что мы можем бросить все силы на заботу о клиенте, позабыв о себе. Терапевту важно поддерживать свою собственную витальность: достаточно много спать, купаться в море, заниматься физической активностью, проводить время с приятными людьми. Также важно не претерпевать постоянное нарушение своих границ, даже понимая, что кому-то это очень нужно, и поэтому я готов бесконечно нарушать  свои границы, границы своего комфорта, своих переживаний. Сдвигать их  ради другого человека, который будет бесконечно говорить о том, как ему живется, а я буду думать, что мне живется легче, переживать вину перед ним, и как следствие, буду  сдвигать  свои границы. Этот феномен пограничности может широко эксплуатироваться.

В этой связи хотелось бы, чтобы  некоторые  факты, которые имеют место, были осознаны, осмыслены и обсуждены. Я имею в виду попытку клиента подружиться с терапевтом, попытку нарушить границы терапевта, например, заняв его вечернее время, попытку проверить, пройдет или не пройдет, если я просплю лекцию или группу? Попытку подвинуть границы терапевта со стороны клиента, супервизора — со стороны терапевта: а может быть мы перенесем нашу встречу на вечер? А если я опоздаю, задержишься ли ты со мной? Большая просьба к клиентам, терапевтам, супервизорам, быть чувствительнее к границам — границам места, времени, своего комфорта.

Бытует такая проблематика, как страх отвержения: если я по-настоящему буду заботиться о себе, то я могу быть отвергнут другими. И в этом смысле лучше немного прогнуться ради того, чтобы не быть отвергнутым другими людьми. Как следствие, появляется ситуация вынужденности, насилия. 

По крайней мере, стоит больше поддерживать свою компетентность. Ведь даже в пограничной ситуации у человека должно оставаться индивидуальное право на зону собственной приватности и собственного комфорта. Потому что вся эта  тревога отвержения связана с детской ситуацией, которая формирует в жизни ребенка феномен пограничности, наблюдаемый нами уже во взрослой позиции. Мама говорит ребенку: «Если ты сделаешь так, как я хочу — я буду тебя любить и буду тебя кормить, а если ты будешь делать так, как ты хочешь, если ты хочешь быть автономным, самостоятельным, хочешь думать по-другому — иди, будешь голодным, я тебя любить не буду». 

У человека всегда есть выбор — потерять свою компетентность, продать свою свободу за безопасность, но зато быть сытым. Это может быть мама, идея, другой человек, все, что угодно. Или он может пойти на риск на некоторое время остаться голодным, но зато сохранить ощущение собственной чувствительности к жизни и не предавать себя. Есть такая вещь как собственное достоинство. Я думаю, что в любой ситуации мы можем сохранить чувствительность к тому, что есть эта инстанция, которая внутренне говорит: «Мне стыдно! Что-то со мной не так. Куда-то меня понесло, в какие-то аффекты». Если человек чувствует эти переживания — это означает, что есть инстанция, которая следит за тем, что не в порядке. Хорошо, если такая инстанция есть, и терапевты могут к ней обращаться.

Литература

  1. Василюк Ф. Е. Психология переживания. Анализ преодоления критических ситуаций. — М.: Издательство Московского университета, 1984.
  2. Перлз Ф. Теория гештальт терапии. – М.: Институт общегуманитарных исследований, 2004. – 384 с.
  3. Кернберг О.Ф. Тяжелые личностные расстройства: Стратегии психотерапии/Пер. с англ. М.И. Завалова. — М.: Независимая фирма “Класс”, 2000. — 464 с.
  4. Кохут Х. Анализ самости: Систематический подход к лечению нарциссических нарушений личности. — М.: «Когито-Центр», 2003.
  5. Франкл В. Сказать жизни «Да!»: психолог в концлагере. — М.: Альпина Нон-фикшн, 2009. — 239 с.
  6. Хрестоматия по гуманистической психотерапии: ер. с англ. / сост. М. Папуш. – М.: Институт общегуманитарных исследований, 1995. – 304 с. 
  7. Ясперс К. Смысл и назначение истории: пер. с нем. — М.: Полит-издат, 1991 . — 527 с. — (Мыслители XX в.).
  8. Jaspers K. Philosophy of Existence. Seventh Printing. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1995.
Записаться на мероприятие