Работа с пограничной ситуацией

Александр Моховиков

Лекция была прочитана в 2009 году в Одессе в рамках четырехлетней программы подготовки супервизоров «Совершенствование в гештальт-терапии», проводимой Московским гештальт-институтом. Учебный проект вышел на финишную прямую, что совпало с пиком кризиса профессиональной идентичности его участников. Лекция поэтому оказалась одновременно и терапевтической интервенцией. С ее помощью удалось решить задачу вскрыть «тактики маскировки» участников группы, столкнуть их с отчаянием переживания кризиса, тем самым поддержав осознавание той пограничной ситуации, в которой оказался каждый. Текст подготовлен к печати Е. Гончаруком.

В любом направлении психотерапии, которое считает себя психотерапией, возникает особый тип отношений между терапевтом и клиентом. Эти отношения называются терапевтическими. Они являются достаточно длительными и стабильными, обеспечивают выполнение основных задач, поставленных психотерапевтом перед собой. Это могут быть задачи исследовательского толка — исследовать феноменологический мир клиента; педагогического толка — способствовать созреванию личности клиента; медицинского толка — что-то излечить в клиенте. Вне зависимости от задач, которые определяются личностью психотерапевта, основной действующий инструмент в психотерапии — это терапевтические отношения. От того как мы умеем в этих отношениях находиться, насколько осознаем их специфику, отделяем их от других эмоционально значимых отношений нашей жизни, во многом зависит эффективность психотерапии.

Что позволяет реализовать терапевтические отношения? В рамках терапевтических отношений основным действующим инструментом выступает перенос. В переносе отношения являются трансферентными. И это позволяет клиенту выйти за пределы той обыденности, в которой он существует, в которой накапливаются проблемы, кажущиеся ему неразрешенными. Если пользоваться философской терминологией, то в терапевтических отношениях терапевт помогает клиенту осуществить так называемую трансценденцию. Другими словами, выйти за пределы самого себя, за границу собственного мира. Совершив этот шаг, клиент неизбежно встает перед вопросами: В какой точке жизни я нахожусь? Как я обращаюсь со своей жизнью? Что происходит со мной и близкими мне людьми? Чем насыщена окружающая меня среда: ядом, от которого надо бежать, или питательными веществами, к которым надо стремиться? Что происходит с моим внутренним миром? Об этом пишут многие философы. В философии термин трансценденция существует с XVIII века. В философии экзистенциального типа он используется максимально часто. Гештальт-терапия помогает применить многие философские вещи к тому, что происходит в терапевтических отношениях.

Любые терапевтические отношения порождают ситуацию. Понятие ситуации было введено в философский обиход Карлом Ясперсом. Он говорил так: «Мы всегда в ситуации». То есть ситуация для нас — это что-то главное, мы в ней находимся всегда. «Я могу работать, чтобы ее изменить, но существует <тут Ясперс вводит следующий очень важный термин — Прим. науч. ред.> пограничная ситуация, которая всегда остается тем, что она есть» (Ясперс, 2012). По мере продвижения в рамках терапевтических отношений мы, так или иначе, совершенно нормативно сталкиваемся с определенными пограничными ситуациями, существующими в жизни клиента. Аналогичным образом пограничные ситуации существуют и в жизни терапевта. Пограничные ситуации актуализируют нашу пограничную часть, и очень часто в процессе терапии мы встречаемся с клиентом своей пограничной частью.

Пограничная ситуация по Ясперсу означает, что человек сталкивается с некоторыми данностями бытия — с тем, что является непреложным (там же); с тем, от чего в реальной жизни можно уйти в словоблудие или другие способы маскировки, о которых я скажу позже. И если ситуации обыденной жизни мы можем кардинальным образом изменить, то пограничные ситуации, находящиеся на границе, обрисовывающей поле нашей жизни, изменить нельзя. Однако можно научиться большей свободе обращения с этими ситуациями. Если терапевт в ладах с собственной пограничной ситуацией, собственной пограничностью, очевидно он сможет стать достаточно эффективным инструментом, с тем чтобы и клиенту с этими пограничными ситуациями не то чтобы лучше жилось, а я, наверное, сказал бы — свободнее жилось.

Ясперс выделяет пять данностей бытия, порождающих пограничную ситуацию:

Если прислушаться к тем чувствам, которые возникают, то звучит крайне пессимистично. «Так судьба стучится в дверь. Па-па-па-па*». На самом деле с этими пятью данностями реально приходится обращаться в психотерапии.

«Я должен умереть»

Это, соответственно, вопрос нашей собственной конечности — смерть. В нашей группе, например, уже образовалась такая «пидстаркуватая**» группа, для которой вопросы предельности собственного бытия являются очень важными. Это можно высмеивать, к этому можно относиться по-разному, но эта проблема реально существует.

Данности бытия не просто что-то жестко фиксируют (Ясперс, как феноменолог, вообще ничего жестко не фиксирует), из каждой данности бытия неизбежно вытекает дилемма развития. Потому что, если существует такое понятие, такая данность бытия, как смерть, и мы не можем ничего изменить, например, отменив ее как несуществующую, — то очень важно понимать, как можно развиваться в направлении большей свободы обращения с этой данностью. Дилемма развития в данном случае — это осознавание своих ограничений и возможностей, в том числе терапевтических. Каждый из нас пришел в терапию в определенный период своей жизни. Мы когда-то родились терапевтами, когда-то терапевтами умрем. Это может совпадать с датой нашей физической смерти, а может вовсе не совпадать. Здесь работают социальные часы. И очень важно осознать: я в эту профессию пришел когда? Слишком рано, очень рано, своевременно, поздновато, поздно, очень поздно или как в стихотворении «Ворон» у Эдгара По: каркнул Ворон «Никогда».

Эта данность позволяет осознать наши возможности, наши ограничения. Что реально я смогу сделать в свои пятьдесят три года, за некоторый период своей профессиональный жизни, а чего уже точно не смогу. С этим же приходит и клиент. Иногда существует радужное представление, что я буду вечен, бесконечен. В результате теряется смысл жизни, человек впадает в бессмыслицу. Многое зависит от того, насколько я как терапевт в ладах с этой темой. Что я могу сделать, что могу клиенту предложить. Если он живет с иллюзией бессмертия, исходя из императива «у меня все будет только прекрасно», то в силу иллюзии бессмертия смысл утекает, как песок в песочных часах, и человек погружается в витальную депрессию, у него актуализируются навыки саморазрушения. Эта данность сталкивает человека с бессилием! И первыми реакциями могут быть реакции шока и отрицания. Этого не может быть никогда! Мне так здесь страшно, что я лучше возьму и опоздаю; я приведу кучу оправданий, что у меня не было автобуса, что я здесь ощущаю себя брошенной и так далее, но я уйду от того, чтобы в этой ситуации присутствовать. Мы можем делать все что угодно, но хорошо бы осознавать, что собственно мы делаем. Потому что происходящее в группе — дело наших рук. Мы точно так же живем, точно так же занимаемся терапией. Мы везде одни и те же. Если я впадаю в детскость и регресс на группе, я буду впадать в детскость и регресс и в рамках терапевтических отношений. И приходящий ко мне клиент, находящийся в состоянии регресса от моего собственного регресса, впадет в еще больший ужас, большую незащищенность и большее бессилие. Эта данность точно обозначает ограничения, которые нам важно осознать, и точно обозначает возможности.

«Я должен страдать»

Следующая данность — это страдание. Тоже звучит печально, потому что хочется мне радости, хочется удовольствия, а я страдать должен. Тяжелое детство, деревянные игрушки, незажившие детские травмы, мама, которая недолюбила. В общем, одно сплошное страдание. Есть такие клиенты в вашей психотерапевтической практике, которые еще в кабинет не вошли, а страдание уже село, уже с вами поговорило. А минут через пять они входят: «Здравствуйте, мы пришли!» А страдание уже сидит. Входят и возмущаются: «Как это на моем месте кто-то сидит!?» Так это же ты сидела, твое страдание сидело. Часто так бывает. Та же самая трансценденция. Берет человек и выпускает свое страдание впереди себя и носит его. Но транценденция возникает не целостно, а своей отдельной частью.

Это тоже дилемма развития, предполагающая, с одной стороны, цитируемый Перлзом в «Гештальт-подходе» так называемый жизненный порыв (Perls, Hefferline, Goodman, 1951). Когда я осознаю свою энергию, связанную с жизнью. Этот термин предложил Бергсон. С другой стороны — саморазрушающие тенденции. Зачем мне жить? Я уже помирать решил! Приходит ко мне вчера клиентка и говорит: «Все, мне уже пятьдесят шесть лет, старая я»; и описывает ситуацию, связанную с тем, что уже нет радости, нет желания, нет вообще ничего — «пришло время умирать». Я отвечаю: «Да, ты взяла и приняла решение о том, что тебе помирать пора. Не факт, что завтра помрешь, может, еще лет тридцать проживешь, но тридцать лет помирать будешь». Потому что от принятия решения (от того, что я начинаю страдать и готовиться к смерти) до физической смерти может пройти немало десятилетий. Можно такое решение лет в двадцать принять. Отсюда возникают любимые мною женщины с несчастной судьбой. Принимают решение так жить. Канючить, попрошайничать, на паперти стоять, в юродивость впадать. Ну чем им поможешь? Померли уже. Что я могу сделать? Решение о бренности и конце жизни человек уже принял. Страдание превратилось из дилеммы развития, где действительно можно выйти за пределы самого страдания, в непреложную данность. Дальше можно только хосписным работником работать. Брать за руку и по жизни как по хоспису водить: «Смотри, и здесь умирают и там умирают, все умирают». Можно жизнь в хоспис превратить. Это благородная смерть. Эти тенденции связаны с тем, насколько мы способны обращаться с собственным страданием.

«Я должен бороться»

Это очень интересная данность, которая, если пытаться трактовать Ясперса, является таким важным человеческим свойством, как конкуренция. Дилемма развития здесь — это дилемма между бессилием и насилием. Если данностью бытия является борьба, то я нахожусь между двумя полярностями. Или я бессилен что-то поменять (отдаю себя во власть обстоятельств), или я себя всю жизнь насилую. Изнасилую себя, но приду на группу третьей ступени. Поперек моей души это стоит, но я не сдамся, буду учиться вопреки всему. Или наоборот. Я ни на что не способен, мне ничего не светит. Зачем тогда продолжать учиться? Можно, конечно, сказать: вы меня заставили, вы меня вынудили, вы меня мучаете. Я об этом дальше скажу.

Интересно, что между этими полярными и трагическими вещами, бессилием и насилием, помещается усилие. Право на усилие, когда я свободен, в том, чтобы самому управлять деятельностью, активностью своей жизни. Мераб Мамардашвили определял жизнь через понятие «усилие», а все, что не связано с усилием, считал неживым (Мамардашвили, 1997). К сожалению, очень часто наши клиенты как раз от усилий и бегут, бегут от жизни.

«Я подвержен случаю»

Так Ясперс описывает страх. Все вокруг внезапно, все вокруг непредсказуемо, нет никаких гарантий, что наш сегодняшний день славно закончится. Существует масса независящих от меня и моей воли обстоятельств. Можно отнестись к этому страху как к тому, что определяет мою жизнь. Можно пытаться магически заговаривать страх; молиться, возводя страх в ужас; организовывать систему вероучения; медитативно-псалмодически, как в церкви, говорить (так говорила Шахерезада, заговаривая Шахрияра, чтобы он ей голову не отрезал); хвататься за руку психотерапевта, впадая в зависимость. Существует множество способов избежать экзистенциального страха. Страха, что собственную судьбу определяю я сам. Это моя жизненная колея, в которую я сам себя помещаю, осознанно помещаю. Это не означает, что все другие туда могут поместиться. Клиент приходит с тем же самым запросом.

«Я неизбежно становлюсь виновным»

Эта данность связана с появлением экзистенциальной вины и долга. Она формирует интересную дилемму развития: дилемму между моралью, как некоторым коллективным образованием (десятью заповедями или заповедями блаженств, которыми пользуется вся христианская культура), и этикой. Наши клиенты удивительно моральные люди. Даже если они приходят по поводу совершенных бесчинств, безумств и считают себя полностью аморальными. Они удивительно моральны. Потому что живут, опираясь на внешние подпорки, на внешние основы, без которых, убери эти подпорки, убери основы морали, — все, жизнь закончилась! Почему в гештальт-группах не выживают этакие гуманисты, которые про детей Бурунди беспокоятся, про голод, про холод, про всю несправедливость, которая в мире существует? Потому что основной фокус гештальт-терапии не связан с моралью (в этом смысле гештальт действительно аморальное направление), он связан с глубинным осознаванием этичности. Касается этики собственного поведения. Этика — это индивидуальный выбор. Жак Блез говорит, что этика — это способность к рефлексии по поводу собственного желания (Блез, 2007), не потребности, а именно желания. Насколько я имею возможность рефлексировать собственное желание. В желании всегда есть некоторая ценность. Я осуществляю желание, оно для меня ценно, а дальше у меня должна быть творческая пауза, в которой я рефлексирую по поводу воплощения этого желания, по поводу последствий, которые воплощение этого желания повлечет за собой.

Отчаяние и тактики маскировки

Ясперс считает, что жить в пограничной ситуации очень сложно, и, собственно, существуют два способа существовать в пограничной ситуации. Один — честный, он его называет отчаянием или переживанием кризисного состояния, вызванного пограничной ситуацией, столкновением с непреложными данностями бытия. Другой способ связан с различными тактиками маскировки (Ясперс, 2013). Как можно замаскироваться, организовать пограничное поведение, с тем, чтобы с этими данностями не сталкиваться и их близко к сердцу не принимать?

Регрессия

Эта тактика маскировки хорошо известна в нашей группе. Ничего не знаю, не понимаю, мне ничего здесь не ведомо, глупая я, маленькая, беззащитная или глупый я, маленький, беззащитный (неважно в каком роде) — то есть постепенное превращение в Дюймовочку. На самом деле смотришь — сидит перед тобой Дюймовище, а она все Дюймовочкой себя называет. Очень удобный способ впасть в полную несознанку, регрессировать. Этот способ используется активно и в нашей группе, его используют наши клиенты.

Соблазнение

Или лолитизация. Как можно парализовать терапевта, с тем, чтобы он потерял терапевтическую позицию, особенно если терапевт мужчина? Ему сразу отводится роль Гумперта-Гумперта, а для клиентки остается поле деятельности, где она выступает в роли Лолиты. И многие месяцы, и даже годы тратит на соблазнение. Иногда это может быть в восточном варианте, варианте Шахерезады. Все равно терапевт остается очень опасным, его подозревают в различных сложностях. Не случайно даже Перлз задавался вопросом: А был ли у Шахерезады сказкорассказывательный инстинкт? Наверняка был. Видимо она с помощью такой деятельности активно сохраняла свою жизнь, выживала и даже оставила достояние в виде сказок.

Деструктивная агрессия

Деструктивная агрессия связана с собственной агрессивностью, аннигиляцией. Сегодня будем заниматься пограничными ситуациями, потому что еще вчера к вечеру пограничность стала фигурой группы. Понятное дело, есть страх. Кому хочется приходить туда, где будут всякие агрессивные вещи твориться!? Лучше скрыться, спрятаться. Не случайно сегодня опоздало больше всего людей. Видимо, сильно страшно. Хорошо бы этот страх осознать как некоторую непреложную данность бытия и понять, с чем он связан. Возможно, столкновение с ранними детскими травмами оказывается невыносимым. А может быть, действительно, возраст (можно про это много шутить и дефлексировать) оказывается очень серьезной, непереносимой вещью. Не только пожилой, но и молодой. Чем дальше мы опускаемся в самопознание, тем больше мы, к сожалению или к счастью, обречены на встречу с тем, что Перлз называл «ужасом перед ничто». Помните, он описывал структуру невроза, очищение луковицы невроза, где мы доходим до такого переживания как ужас перед ничто***? По Перлзу, он порождает «внутренний взрыв»**** (Хрестоматия, 1995). И готов ли каждый из нас с этим ужасом, с этими данностями бытия встретиться? Перлз говорил и писал о том же, о чем писал и говорил Ясперс. Они мыслили удивительно синхронно. Готовы ли мы с этим встречаться? Есть ли у нас терапевтическое мужество выдерживать напряжение, возникающее не только в терапевтических отношениях, но и в терапевтическом сообществе?

Капризность

Еще один славный способ маскировки. Не хочу, не буду, захотел — пришел, захотел — ушел. Поведение вполне достойное клиента. Поэтому я капризных терапевтов очень не люблю. Не уверен, что они способны работать эффективно. Если я осознаю ограничения, возвращаясь к первой данности (ограничениям и возможностям), то не буду браться за того клиента, который мне не по силам. Или не стану ходить туда, куда ходить не хочу. Если осознания ограничений нет, появляется капризность, с которой обходиться очень сложно. Исчезает твердое основание. Как супервизор, я не понимаю, как обращаться с таким терапевтом. Терапевт растекается, теряет форму, потому что за этой капризностью много анархии. Анархии в ее неправильном понимании, где это не личная ответственность (которая всегда присутствует в анархии, у того же князя Кропоткина существовала), а некоторый беспредел. Анархия и беспредел — точно разные вещи, составляющие определенную полярность.

Маргинализация поведения

«Девочка на краю дороги». Можно быть на краю группы, ощущать себя изгоем, брошенным, оставленным. В группах часто изгойство встречается. Изгои всегда сильно злобные. Хорошо, если они общество изгоев образуют, но чаще у них это не получается. Можно здесь занять маргинальную позицию, можно предложить группе маргинальные формы поведения, впасть в пограничное поведение, демонстрировать то, что характеризует пограничную личность. Почему сегодня я лекцию начинал с большим латентным периодом? По одной простой причине: основная сложность в терапевтической работе с пограничным клиентом — это неспособность удерживать опыт. Он приходит на очередную сессию и начинает с чистого листа, то есть выясняется, что никакого опыта из предыдущей сессии он не вынес. При этом он не только не держит опыт ваших отношений, он не держит опыт и из других значимых для него отношений. В этом смысле мне не хочется быть журчанием бахчисарайского фонтана, чтобы как фон лекцию слушали, слышали, что что-то было, но при этом ничего не запомнили.

Основные черты пограничной личности

На опытном материале нашей группы можно отслеживать следующие пограничные черты:

1. Избегание реальной или воображаемой участи быть покинутым (Diagnostic and statistical manual…, 2000). Это критерий из DSM-4. Покинутость или брошенность оказывается совершенно невыносимым переживанием, о котором надо в той или иной форме, явно или не явно заявить. Вы, конечно, можете уйти, можете даже бросить третью ступень, но вы обречены на то, что о вас будут какое-то время говорить. Некролог напишут, на поминки соберутся, девять, сорок дней отметят. Какая-то часть ритуальной активности точно будет. Но в общем, в соответствии с реальностью, нельзя утверждать, что не забудут.

2. Парадоксальное сочетание идеализации и обесценивания (Ibid.). Сколько сегодня классных слов было сказано в адрес ведущих группы (Лены, Данилы, Аллы и меня)? Масса. Идеализация достигла максимума. Будем ждать, что обязательно что-то под дых будет. Потому что обесценить в этой группе и себя, и друг друга очень просто. Приходится находиться в клинче идеализации и обесценивания. И мы в этом клинче находимся, и вы в этом клинче живете. Этой участи избежать нельзя, никуда из этой пограничной ситуации не денешься.

3. Диффузия идентичности (Diagnostic and statistical manual.., 2000). Кто Я? Меня нет. Это ужас перед ничто, о котором мы уже говорили. Я полное ничто! А дальше появляются раскольниковские идеи: раз я ничто, то могу быть все! Я и старуху процентщицу могу убить, и так далее. Возникает стремление к беспределу, к ложно понятой анархии. Мне все доступно. При этом полная утрата понимания того, кто я есть сейчас. Это касается многих аспектов идентичности. Являюсь ли я терапевтом или нет? Я замужем или не замужем? Я отец или не отец? Я мать или не мать? Возникает спутанность, неясность, паморок, где можно очень сильно укрыться.

4. Практически одновременное существование импульсивности и зависимости (Diagnostic and statistical manual.., 2000). Казалось бы, если зависим, то не импульсивен, а при пограничном расстройстве личности это часто бывает вместе. Импульсивность выражается некими взрывами, активностью, например выбеганием из аудитории, забеганием обратно, состоянием аффекта. Очень много аффекта и аффективной неустойчивости было сегодня. Одновременно проявляется зависимость, то есть стремление устанавливать с терапевтом и другими людьми зависимые отношения, сливаться, впадать в конфлюэнцию. Меня не видно, не слышно, а зависимость уже готова.

5. Повторяющееся чувство опустошенности (Diagnostic and statistical manual, 2000). Следующий критерий из DSM-4. Все, меня нет! Паралич связанный с ужасом перед ничто. Периодически возникающее суицидальное поведение, рецидивы суицидальных мыслей. Зачем так жить? Либо, наоборот, возникает экстернализация суицидальных тенденций и тогда люди впадают в паранойю. Параноидные установки, подозрительность, параноидально-фанатичное поведение — вполне возможный вариант пограничного отреагирования.

Стратегии работы с пограничными феноменами

Если говорить про стратегии работы с пограничными феноменами, то работать достаточно сложно. Самое главное — это работать в зоне преконтакта. И работать очень долго. Потому что пограничный клиент может быстро формировать фигуру, но фигура эта будет, скорее всего, ложной. Она быстро исчезает. А твердого основания, способности находиться в преконтакте нет. Поэтому лучше опоздать, не прийти, заплутать, забыть. Все рассмотренные формы маскировки как раз и способствуют тому, чтобы избежать преконтакта, избежать столкновения с самим собой. Спектр пограничного поведения удивительно богат. Он иногда может напоминать нормативное поведение, иногда — психотическое поведение. Но все делается ради единой цели — уйти от себя. Потому что встреча с собой, с данностями бытия, определяющими мою жизнь, оказывается невыносима. Также важна работа с рамками, границами и безопасностью. Неслучайно у нас так много разговоров про рамки: мы одновременно очень сильно заботимся о рамках и столь же сильно их нарушаем.

Литература

  1. Блез Ж. Перестать знать. Философия гештальт-терапии / под ред. Н.Б. Кедровой. Пер с франц. — Воронеж: Самиздат, 2007. – 100 с.
  2. Перлз Ф. Теория гештальт терапии. – М.: Институт общегуманитарных исследований, 2004. – 384 с.
  3. Мамардашвили М.К. Психологическая топология пути. М. Пруст «В поисках утраченного времени». СПб.: Русский христианский гуманитарный институт, 1997. – 568 с.
  4. Хрестоматия по гуманистической психотерапии: ер. с англ. / сост. М. Папуш. – М.: Институт общегуманитарных исследований, 1995. – 304 с. 
  5. Ясперс К. Смысл и назначение истории: пер. с нем. — М.: Полит-издат, 1991 . — 527 с. — (Мыслители XX в.).
  6. Diagnostic and statistical manual of mental disorders. Fourth Edition: DSM-IV-TR. Washington, DC: American Psychiatric Association, 2000.
  7. Jaspers K. Philosophy of Existence. Seventh Printing. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1995.

* Л. Ван Бетховен. Симфония № 5.

** Пидстаркуватая (с укр.) — престарелая, пожилая. — Прим. ред.

*** Перлз предложил пятиуровневую структуру невроза, согласно которой освобождение от невроза происходит по мере прохождения следующих пяти уровней: 1) уровень клише или уровень знакового существования; 2) уровень ролей (игр); 3) уровень тупика или анти-экзистенциальный уровень; 4) уровень внутреннего взрыва (имплозии); 5) уровень внешнего взрыва (эксплозии).

**** Уровень тупика, или, как его еще называл Перлз уровень фобического избегания, характеризуется переживанием пустоты, ничто. Именно отсюда, избегая этого ничто человек, как правило, обрывает осознавание и возвращается на уровень ролей. Однако если человек способен поддерживать осознавание себя в этой пустоте, он достигает умирания или внутреннего взрыва.

Записаться на мероприятие